Продюсера Баян Алагузову снова захейтили. На этот раз поводом послужило ее видеообращение о религиозной пропаганде в казахстанских медиа. Алагузова призвала власти и общество бороться с этим. Почему общественная дискуссия быстро вышла из рационального поля и превратилась в очередной ценностный конфликт, сопровождающийся агрессией и поляризацией взглядов? Давайте разбираться.
Религиозный кейс Баян Алагузовой — ярчайшая иллюстрация типичного сценария репутационного кризиса. Публичная фигура поднимает чувствительную тему — в данном случае религию и её влияние в обществе, использует эмоционально заряженные формулировки, апеллирует к государственным институтам и тем самым переводит частное мнение в плоскость общественно-политического явления. Дальше мы наблюдаем предсказуемую реакцию - резонанс и конфликт.
Дело в том, что представленная Алагузовой позиция изначально содержала критическую коммуникационную ошибку - смешение разных уровней явлений. В одном поле оказались радикализм как потенциальная угроза, религиозная практика как социальная норма и внешние маркеры идентичности - внешний вид религиозных людей, поведенческие паттерны. Это автоматически расширило круг тех, кто воспринимает высказывание на свой личный счет. Вероятно, Алагузова хотела донести до общества проблему радикализации, но аудитория считала это высказывание направленным не на явление, а на людей. Именно это стало главным триггером конфликта.
Дополнительным триггером выступает язык. В коммуникации Алагузовой используется риторика угрозы, язык вражды - «национальная угроза», «нас лишают традиций», «они становятся агрессивными». В ответ аудитория зеркально воспроизводит ту же модель - эмоциональную, агрессивную, лишённую нюансов. Хейт в данном случае не является индикатором роста влияния обсуждаемого явления. Он является индикатором того, что затронута тема идентичности, в которой отсутствует устоявшаяся рамка публичного обсуждения. К тому же проблема не столько в самой теме, сколько в том, как она была сформулирована и в какой тональности запущена в публичное пространство.
Отдельную роль играет давно сложившийся образ Алагузовой в публичном поле - каждое новое намеренное или ненамеренное громкое высказывание воспринимается не как отдельное, а как продолжение предыдущих. С точки зрения репутации последствия такой коммуникации носят двойственный характер. С одной стороны, происходит резкий рост видимости и закрепление образа сильной, «неудобной» публичной фигуры, готовой поднимать острые темы. С другой же усиливается поляризация аудитории, сокращается нейтральная зона и снижается уровень доверия у части публики. В долгосрочной перспективе это ведёт к смещению репутационного ядра от яркой персоны сферы медиа и развлечений к фигуре с выраженной социально-политической позицией.
Обсуждаемый нами кейс важен для профессионального сообщества как отражение состояния публичной коммуникации в целом. Он демонстрирует, насколько узким стал допустимый коридор формулировок в темах, связанных с идентичностью, и как быстро неточность или неосторожность в коммуникациях может повлечь кризис.
В соцсетях при этом активно звучит версия, что подобные высказывания публичных персон - это самопиар, сознательная попытка оставаться в повестке, быть в центре общественного внимания. И с точки зрения охватов такая стратегия действительно работает - резкая тема, эмоциональный язык и чувствительный контекст практически гарантируют резонанс. Однако это внимание достигается через конфликт, а значит, неизбежно влияет на качество восприятия, которое оказывает сомнительное влияние на репутационный капитал. Сегодня в публичной коммуникации важна не только позиция, но и точность языка интерпретации. Чем сложнее тема, тем выше цена каждой неосторожной фразы
Религиозный кейс Баян Алагузовой — ярчайшая иллюстрация типичного сценария репутационного кризиса. Публичная фигура поднимает чувствительную тему — в данном случае религию и её влияние в обществе, использует эмоционально заряженные формулировки, апеллирует к государственным институтам и тем самым переводит частное мнение в плоскость общественно-политического явления. Дальше мы наблюдаем предсказуемую реакцию - резонанс и конфликт.
Дело в том, что представленная Алагузовой позиция изначально содержала критическую коммуникационную ошибку - смешение разных уровней явлений. В одном поле оказались радикализм как потенциальная угроза, религиозная практика как социальная норма и внешние маркеры идентичности - внешний вид религиозных людей, поведенческие паттерны. Это автоматически расширило круг тех, кто воспринимает высказывание на свой личный счет. Вероятно, Алагузова хотела донести до общества проблему радикализации, но аудитория считала это высказывание направленным не на явление, а на людей. Именно это стало главным триггером конфликта.
Дополнительным триггером выступает язык. В коммуникации Алагузовой используется риторика угрозы, язык вражды - «национальная угроза», «нас лишают традиций», «они становятся агрессивными». В ответ аудитория зеркально воспроизводит ту же модель - эмоциональную, агрессивную, лишённую нюансов. Хейт в данном случае не является индикатором роста влияния обсуждаемого явления. Он является индикатором того, что затронута тема идентичности, в которой отсутствует устоявшаяся рамка публичного обсуждения. К тому же проблема не столько в самой теме, сколько в том, как она была сформулирована и в какой тональности запущена в публичное пространство.
Отдельную роль играет давно сложившийся образ Алагузовой в публичном поле - каждое новое намеренное или ненамеренное громкое высказывание воспринимается не как отдельное, а как продолжение предыдущих. С точки зрения репутации последствия такой коммуникации носят двойственный характер. С одной стороны, происходит резкий рост видимости и закрепление образа сильной, «неудобной» публичной фигуры, готовой поднимать острые темы. С другой же усиливается поляризация аудитории, сокращается нейтральная зона и снижается уровень доверия у части публики. В долгосрочной перспективе это ведёт к смещению репутационного ядра от яркой персоны сферы медиа и развлечений к фигуре с выраженной социально-политической позицией.
Обсуждаемый нами кейс важен для профессионального сообщества как отражение состояния публичной коммуникации в целом. Он демонстрирует, насколько узким стал допустимый коридор формулировок в темах, связанных с идентичностью, и как быстро неточность или неосторожность в коммуникациях может повлечь кризис.
В соцсетях при этом активно звучит версия, что подобные высказывания публичных персон - это самопиар, сознательная попытка оставаться в повестке, быть в центре общественного внимания. И с точки зрения охватов такая стратегия действительно работает - резкая тема, эмоциональный язык и чувствительный контекст практически гарантируют резонанс. Однако это внимание достигается через конфликт, а значит, неизбежно влияет на качество восприятия, которое оказывает сомнительное влияние на репутационный капитал. Сегодня в публичной коммуникации важна не только позиция, но и точность языка интерпретации. Чем сложнее тема, тем выше цена каждой неосторожной фразы